Неточные совпадения
И поделом: в разборе строгом,
На тайный суд себя призвав,
Он обвинял себя во многом:
Во-первых, он уж был неправ,
Что над любовью робкой, нежной
Так подшутил вечор небрежно.
А во-вторых: пускай поэт
Дурачится; в осьмнадцать лет
Оно простительно. Евгений,
Всем сердцем юношу
любя,
Был должен оказать себя
Не мячиком предрассуждений,
Не пылким мальчиком, бойцом,
Но
мужем с честью и с умом.
Но
муж любил ее сердечно,
В ее затеи не входил,
Во всем ей веровал беспечно,
А сам в халате ел и пил;
Покойно жизнь его катилась;
Под вечер иногда сходилась
Соседей добрая семья,
Нецеремонные друзья,
И потужить, и позлословить,
И посмеяться кой о чем.
Проходит время; между тем
Прикажут Ольге чай готовить,
Там ужин, там и спать пора,
И гости едут со двора.
По всему было видно, что деревню она
любила еще меньше, чем
муж, и что зевала она больше Платонова, когда оставалась одна.
Мой
муж долго ходил по комнате; я не знаю, что он мне говорил, не помню, что я ему отвечала… верно, я ему сказала, что я тебя
люблю…
Ваше теперешнее положение незавидно, но оно может поправиться: вы имеете состояние; вас
любит дочь моя, она воспитана так, что составит счастие
мужа, — я богата, она у меня одна…
— Может быть, ты
любишь своего второго
мужа?..
Мужа любила чрезмерно, но в картишки пустился, под суд попал, с тем и помер.
— А вы убеждены, что не может? (Свидригайлов прищурился и насмешливо улыбнулся.) Вы правы, она меня не
любит; но никогда не ручайтесь в делах, бывших между
мужем и женой или любовником и любовницей. Тут есть всегда один уголок, который всегда всему свету остается неизвестен и который известен только им двум. Вы ручаетесь, что Авдотья Романовна на меня с отвращением смотрела?
Сонечка не задумалась бы сказать и про Обломова, что пошутила с ним, для развлечения, что он такой смешной, что можно ли
любить «такой мешок», что этому никто не поверит. Но такой образ поведения мог бы быть оправдан только
мужем Сонечки и многими другими, но не Штольцем.
Она так полно и много
любила:
любила Обломова — как любовника, как
мужа и как барина; только рассказать никогда она этого, как прежде, не могла никому. Да никто и не понял бы ее вокруг. Где бы она нашла язык? В лексиконе братца, Тарантьева, невестки не было таких слов, потому что не было понятий; только Илья Ильич понял бы ее, но она ему никогда не высказывала, потому что не понимала тогда сама и не умела.
Муж ее
любит, а она его столько
любит, что на десятом месяце после венчанья родила ему сынка.
Мужа буду
любить, да и он меня
любить будет, в том не сомневаюсь.
Она никак не могла бы выразить тот ход мыслей, который заставлял ее улыбаться; но последний вывод был тот, что
муж ее, восхищающийся братом и унижающий себя пред ним, был неискренен. Кити знала, что эта неискренность его происходила от любви к брату, от чувства совестливости за то, что он слишком счастлив, и в особенности от неоставляющего его желания быть лучше, — она
любила это в нем и потому улыбалась.
Все, кого она
любила, были с нею, и все были так добры к ней, так ухаживали за нею, так одно приятное во всем предоставлялось ей, что если б она не знала и не чувствовала, что это должно скоро кончиться, она бы и не желала лучшей и приятнейшей жизни. Одно, что портило ей прелесть этой жизни, было то, что
муж ее был не тот, каким она
любила его и каким он бывал в деревне.
Она знала, что̀ мучало ее
мужа. Это было его неверие. Несмотря на то, что, если бы у нее спросили, полагает ли она, что в будущей жизни он, если не поверит, будет погублен, она бы должна была согласиться, что он будет погублен, — его неверие не делало ее несчастья; и она, признававшая то, что для неверующего не может быть спасения, и
любя более всего на свете душу своего
мужа, с улыбкой думала о его неверии и говорила сама себе, что он смешной.
«Боже мой, как светло! Это страшно, но я
люблю видеть его лицо и
люблю этот фантастический свет…
Муж! ах, да… Ну, и слава Богу, что с ним всё кончено».
— Типун вам на язык, — сказала вдруг княгиня Мягкая, услыхав эти слова. — Каренина прекрасная женщина.
Мужа ее я не
люблю, а ее очень
люблю.
Он не только не
любил семейной жизни, но в семье, и в особенности в
муже, по тому общему взгляду холостого мира, в котором он жил, он представлял себе нечто чуждое, враждебное, а всего более — смешное.
— Вам хорошо говорить, — сказала она, — когда у вас миллионы я не знаю какие, а я очень
люблю, когда
муж ездит ревизовать летом. Ему очень здорово и приятно проехаться, а у меня уж так заведено, что на эти деньги у меня экипаж и извозчик содержатся.
У меня по крайней мере есть
муж, которого я
люблю.
Она всё еще говорила, что уедет от него, но чувствовала, что это невозможно; это было невозможно потому, что она не могла отвыкнуть считать его своим
мужем и
любить его.
— Анна, ради Бога не говори так, — сказал он кротко. — Может быть, я ошибаюсь, но поверь, что то, что я говорю, я говорю столько же за себя, как и за тебя. Я
муж твой и
люблю тебя.
— Ну, я рада, что ты начинаешь
любить его, — сказала Кити
мужу, после того как она с ребенком у груди спокойно уселась на привычном месте. — Я очень рада. А то это меня уже начинало огорчать. Ты говорил, что ничего к нему не чувствуешь.
«Я дурная женщина, я погибшая женщина, — думала она, — но я не
люблю лгать, я не переношу лжи, а его (
мужа) пища — это ложь.
Когда она думала о Вронском, ей представлялось, что он не
любит ее, что он уже начинает тяготиться ею, что она не может предложить ему себя, и чувствовала враждебность к нему зa это. Ей казалось, что те слова, которые она сказала
мужу и которые она беспрестанно повторяла в своем воображении, что она их сказала всем и что все их слышали. Она не могла решиться взглянуть в глаза тем, с кем она жила. Она не могла решиться позвать девушку и еще меньше сойти вниз и увидать сына и гувернантку.
Если бы не было этого, она бы оставалась одна со своими мыслями о
муже, который не
любил ее.
Анна улыбнулась. Она поняла, что он сказал это именно затем, чтобы показать, что соображения родства не могут остановить его в высказывании своего искреннего мнения. Она знала эту черту в своем
муже и
любила ее.
«Племянника — не
любит, — отметил Самгин. — Впрочем, он племянник ее
мужа». И, подумав, Самгин сказал себе...
— Мой
муж — старый народник, — оживленно продолжала Елена. — Он
любит все это: самородков, самоучек… Самоубийц, кажется, не
любит. Самодержавие тоже не
любит, это уж такая старинная будничная привычка, как чай пить. Я его понимаю: люди, отшлифованные гимназией, университетом, довольно однообразны, думают по книгам, а вот такие… храбрецы вламываются во все за свой страх. Варвары… Я — за варваров, с ними не скучно!
— Но — нет! Хлыстовство — балаган. За ним скрывалось что-то другое. Хлыстовство — маскировка. Она была жадна, деньги
любила.
Муж ее давал мне на нужды партии щедрее. Я смотрел на него как на кандидата в революционеры. Имел основания. Он и о деревне правильно рассуждал, в эсеры не годился. Да, вот что я могу сказать о ней.
Софья. Да как достойного
мужа не
любить дружески?
Г-жа Простакова. Успеем, братец. Если ей это сказать прежде времени, то она может еще подумать, что мы ей докладываемся. Хотя по
муже, однако, я ей свойственница; а я
люблю, чтоб и чужие меня слушали.
Кабанова. Ты вот похвалялась, что
мужа очень
любишь; вижу я теперь твою любовь-то. Другая хорошая жена, проводивши мужа-то, часа полтора воет, лежит на крыльце; а тебе, видно, ничего.
Кабанова. Ты бы, кажется, могла и помолчать, коли тебя не спрашивают. Не заступайся, матушка, не обижу, небось! Ведь он мне тоже сын; ты этого не забывай! Что ты выскочила в глазах-то поюлить! Чтобы видели, что ли, как ты
мужа любишь? Так знаем, знаем, в глазах-то ты это всем доказываешь.
Катерина (подходит к
мужу и прижимается к нему). Тиша, голубчик, кабы ты остался, либо взял ты меня с собой, как бы я тебя
любила, как бы я тебя голубила, моего милого! (Ласкает его.)
Катерина. Не говори мне про него, сделай милость, не говори! Я его и знать не хочу! Я буду
мужа любить. Тиша, голубчик мой, ни на кого тебя не променяю! Я и думать-то не хотела, а ты меня смущаешь.
Если бы
муж мой и не был мне верен и мил, и тогда бы не изменила ему, потому что Бог не
любит клятвопреступных и неверных душ.
Кум, несмотря на всегдашнее хладнокровие, не
любил уступать ей и оттого почти всегда уходил из дому с фонарями под обоими глазами, а дорогая половина, охая, плелась рассказывать старушкам о бесчинстве своего
мужа и о претерпенных ею от него побоях.
Был
муж в земле Уц, правдивый и благочестивый, и было у него столько-то богатства, столько-то верблюдов, столько овец и ослов, и дети его веселились, и
любил он их очень, и молил за них Бога: может, согрешили они, веселясь.
Непременно прочти: предлагается в невесты, сама себя предлагает, «
люблю, дескать, безумно, пусть вы меня не
любите — все равно, будьте только моим
мужем.
— Червянского я не
люблю, но ведь это
муж Mariette. Можно ее попросить. Она сделает для меня. Elle est très gentille. [Она очень мила.]
Она всегда была мыслями с
мужем и как прежде никого не
любила, так и теперь не могла
любить никого, кроме своего
мужа.
Больше же всех была приятна Нехлюдову милая молодая чета дочери генерала с ее
мужем. Дочь эта была некрасивая, простодушная молодая женщина, вся поглощенная своими первыми двумя детьми;
муж ее, за которого она после долгой борьбы с родителями вышла по любви, либеральный кандидат московского университета, скромный и умный, служил и занимался статистикой, в особенности инородцами, которых он изучал,
любил и старался спасти от вымирания.
Она рассчитывала на покорность самого сердца: ей казалось невозможным,
любя Ивана Ивановича как человека, как друга, не полюбить его как
мужа, но чтоб полюбить так, надо прежде выйти замуж, то есть начать прямо с цели.
— Сам я не умею, — продолжал Леонтий, — известно,
муж — она
любит, я
люблю, мы
любим… Это спряжение мне и в гимназии надоело. Вся ее любовь — все ее заботы, жизнь — все мое…
— И честно, и правильно, если она чувствует ко мне, что говорит. Она
любит меня, как «человека», как друга: это ее слова, — ценит, конечно, больше, нежели я стою… Это большое счастье! Это ведь значит, что со временем… полюбила бы — как доброго
мужа…
Полина Карповна вдова. Она все вздыхает, вспоминая «несчастное супружество», хотя все говорят, что
муж у ней был добрый, смирный человек и в ее дела никогда не вмешивался. А она называет его «тираном», говорит, что молодость ее прошла бесплодно, что она не жила любовью и счастьем, и верит, что «час ее пробьет, что она полюбит и будет
любить идеально».
Я
любил и хозяйку в фероньерке, с ее елисаветинским бюстом, и ее
мужа, и ее гостей, и ее лакеев, и даже дувшегося на меня инженера Анисимова.
В этих отрывочных словах, повторявшихся по многу раз с обыкновенными легкими вариациями повторений, прошло много времени, одинаково тяжелого и для Лопухова, и для Веры Павловны. Но, постепенно успокоиваясь, Вера Павловна стала, наконец, дышать легче. Она обнимала
мужа крепко, крепко и твердила: «Я хочу
любить тебя, мой милый, тебя одного, не хочу
любить никого, кроме тебя».
Почему, например, когда они, возвращаясь от Мерцаловых, условливались на другой день ехать в оперу на «Пуритан» и когда Вера Павловна сказала
мужу: «Миленький мой, ты не
любишь этой оперы, ты будешь скучать, я поеду с Александром Матвеичем: ведь ему всякая опера наслажденье; кажется, если бы я или ты написали оперу, он и ту стал бы слушать», почему Кирсанов не поддержал мнения Веры Павловны, не сказал, что «в самом деле, Дмитрий, я не возьму тебе билета», почему это?